Ильми УМЕРОВ: ЖИТЬ НУЖНО В НАСТОЯЩЕМ
- Подробности
- Категория: Умеров Ильми Рустемович — досье
- Опубликовано 28.06.2019 11:49
- Автор: Super User
- Просмотров: 164
(Газета «Крым.ru» от 2 декабря 2005 года)
Всё странно и сюрреалистично. В последние дни осени — почти лето. В первые дни Рождественского поста в здании епархии жду встречи с одним из лидеров нелегитимного меджлиса. Он же — глава Бахчисарайской райгосадминистрации, он же — экс-вице-спикер крымского парламента. Сам Ильми Умеров, пока я маюсь в ожидании интервью, встречается с владыкой Лазарем. Что обсуждают — догадаться нетрудно. Территория близ Свято-Успенского монастыря — проблема давняя.
Владыка провожает высокого гостя до выхода из здания.
— Счастливого пути, — это ему, гостю.
— Бог благословит, — это, наверное, мне, в протянутые с просьбой о благословении скрещенные ладони.
Ильми Умеров спешит огорчить тем, что ничего о результатах встречи сообщить не может, пока договоренность не достигнута, через неделю владыка приедет в Бахчисарай, и они продолжат переговоры. Владыка как бы и склонен к компромиссу, да вот настоятель монастыря отец Силуан ни на какие уступки не идет.
Умеров очень занят. Но от интервью не отказывается. От епархии до редакции — несколько метров.
— Это же наша земля! — восклицает герой моего интервью. Вздрагиваю, как от удара током. Потом понимаю, что он имеет в виду пешеходный переход, по которому мы пытаемся перейти дорогу, а восклицание адресовано водителям машин, которые мчат, не считаясь с «зеброй» и нашим правом на «нашу землю», на эти самые метры в полосочку...
— Что для вас Крым?
— Для меня — Родина. С большой буквы. Здесь родились мои предки, и с молоком матери я впитал, что должен вернуться сюда. Не потому, что это курорт, здравница или что-то там еще, а потому, что здесь сформировался народ, к которому я принадлежу
— Как вам на новом месте работы?
— Если говорить о нагрузке, то она намного больше сейчас, чем была в Верховном Совете. Я там был практически в свободном полете, курировал гуманитарный блок вопросов. Парламент — это площадка для политики, успевал ею заниматься. Здесь — все, что происходит на вверенной мне территории, меня касается. Та проблема, которой меня пугали, оказалась не самой сложной.
— Что вы имеете в виду?
— Межнациональные отношения. Говорили, пришел националист, а я не такой человек. Может, кто-то меня и малюет таким на самом деле это не так. Стараюсь взвешенно подходить к каждому человеку, с которым приходится работать.
— И какие же проблемы оказались самыми сложными на новой работе?
— Экономические. Социальные. Это вне национальности.
— Политикой вы теперь не занимаетесь, надо понимать?
— Занимаюсь. Успеваю Я — депутат. Я — член меджлиса.
— Можно об этом подробнее? Госслужащий и работа в организации, которую называют незарегистрированной, нелегитимной, как это сочетается?
— Если она несуществующая, незарегистрированная, то что же беспокоит моих оппонентов? А фактически я являюсь членом представительного органа крымскотатарского народа. Это хочу объяснить: моральная нагрузка очень большая, а материального вознаграждения никакого нет. То есть каждый член меджлиса где-то должен зарабатывать себе зарплату. И там на возбраняется быть госслужащим, дворником или еще кем-то, это нормальная ситуация. Просто я как авторитетный человек в своем народе имею право голоса в его представительном органе.
— Почему не зарегистрирована организация? Это ваша принципиальная позиция?
— Это очень принципиальная позиция. Сейчас объясню. В правовом поле Украины нет места, нет понятия «представительный орган какого-либо народа». Нам очень часто и очень настойчиво предлагали зарегистрироваться как общественная организация. Но мы не можем этого сделать, потому что мы не общественная организация. И даже не структура, созданная по типу партии. Это структура, созданная по типу представительной, то есть выборной. И у нас в меджлисе совершенно разные люди, разных убеждений. Я скажу, что есть очень большие проблемы во взаимоотношениях.
— Не ощущаете раздвоения? Вы депутат Верховного Совета Крыма и член меджлиса. Получается, что в двух представительных органах. Значит, это структура, параллельная власти?
— Мы не говорим, что мы структура власти, потому что у нас нет атрибутов власти. Иногда для удобства говорим, что мы типа парламентской структуры, но только для одного народа. Это единственная структура в мире, больше нигде нет такого, чтобы на фоне действующей государственной власти создалась представительная структура одного народа, борющегося за свои права.
— Не устали от борьбы?
— Если сейчас кто-то говорит, что «у вас же никаких проблем нет, давайте живите на общих основаниях, интегрируйтесь и так далее», мы всегда отвечаем, что если народ был депортирован по национальному признаку, то и восстановление его прав должно происходить по национальному признаку. И не надо говорить «все равно какой вы национальности». Мы действительно очень много трудностей, унижений терпели именно потому, что мы — крымские татары. Когда я приехал в Крым, меня не взяли на работу. Я врач, акушер-гинеколог и проходил специализацию как анестезиолог. В районной больнице Бахчисарая было по две свободных ставки врачей этих специальностей, но меня не взяли на работу только из-за того, что я крымский татарин.
— Сейчас такого нет?
— Когда меня спрашивают, что ты сделаешь для своего народа, я даю один ответ: моя задача, чтобы в районе была межнациональная стабильность, и прекращу дискриминацию. В 2003 году было 24 конкурса на замещение вакантных должностей в госструктурах. В них 21 раз участвовали крымские татары. И ни разу не выиграли. Напрашиваются два варианта. Или это деградированный народ, неспособный конкурировать на рынке труда, или это дискриминация. Я склоняюсь ко второму. При мне здесь уже было семь конкурсов, четыре из них выиграли крымские татары.
* * *
— Вы и админресурс на выборах использовать не будете?
— Наша задача — обеспечить выборы, организационные моменты. Как власть мы и будем заниматься. Но никого не буду заставлять голосовать за ту партию, которую я предпочитаю. Регионы в прошлый раз всю администрацию нагнули, я не буду этого делать.
— Это трудно — сохранять толерантность и неподкупность?
— Очень трудно бывает. Я же все равно все анализирую в соответствии со своими убеждениями. Я более близок к демократии, и я всегда стараюсь находить такие слова, которые были бы приняты моими сотрудниками. Я никому не скажу: откажись, выйди отсюда, войди туда.
— Республиканская партия обратилась к президенту с письмом по поводу угрозы создания национальной крымскотатарской автономии в Крыму. Ваше отношение к этому?
— Это просто выборный трюк молодой партии, которая не имеет никакого политического опыта. Я думаю, они недооценивают опасность этого хода. Работают на то, чтобы получить дополнительные голоса на выборах.
— А в чем же опасность такого хода?
— Когда касаются межнациональных отношений... мы столько усилий прилагали к тому, чтобы были мир и спокойствие, была какая-то толерантность в обществе... Они же уже немножко приутихшую проблему снова раздувают. Они не думают, что эти настроения могут привести к погромам, столкновениям.
— Кто кого громить будет? Как-то с трудом представляю себе республиканцев организаторами погромов...
— А мало было в Советском Союзе примеров? «Горячая точка» — Крым всегда первым называли так. И единственный регион, где кровь не пролилась, — это Крым. Были и у нас моменты, когда мы были на грани, но у нас всегда хватало мудрости, мы находили общий язык и предотвращали. В этом очень большая заслуга крымскотатарского национального движения.
* * *
— В том, что Крым стоял на грани кровопролития, — безусловно ваша заслуга. Только вряд ли это заслуга.
— Нам надо было возвращать народ в Крым. И мы возвращались, играя порой на грани фола. Вот я кладу руку на сердце и говорю — мы бы иначе не возвратились, если бы действовали строго в тех рамках, которые нам очертили Мы просто ехали, по факту заявляя о своих претензиях на территорию, на интеграцию и так далее.
— Ну, в традициях действовали, а не в рамках...
— И все время находили слова о толерантности! И когда сейчас РПУ говорит о тех 94%, которые не приемлют идею национальной автономии, я не верю. И что 70% молодежи считает, что крымских татар надо повторно депортировать (такую цифру привели в одной газете), я не верю. Если это правда — то мы живем в стране хуже, чем фашистская. А это все же не так.
По поводу существа национальной автономии. У каждого человека и у народа есть какие-то неотъемлемые права, в том числе и право на самоопределение. Большинство народов реализовало это право. У крымскотатарского народа, кроме Крыма, нет национальной территории. Поэтому мы может реализовать свое право только в Крыму. И никто, никакая партия, ни президент не могут у нас отнять это право. В какой форме может произойти самоопределение? Может быть очень много вариантов — от независимого государства до отказа от самоопределения. Наш курултай может принять и такое решение.
— Вот было бы хорошо...
— Мы остановились на варианте, который называется крымскотатарская автономия в составе Украины. Не стали вспоминать никакие прежние годы, никакие прежние образования, никакие ханства. Я вообще всегда говорю, что жить нужно в настоящем, в сегодняшнем времени. В этом государстве должны быть гарантированы права всех, кто в нем живет. Нет мононационального государства на земле. У всех очень демократичные законы. Но жизнь очень сильно отличается от Конституции.
* * *
— Извините, но мне сейчас кажется, что вы действуете как доктор, который делает мне неприятную процедуру и уговаривает потерпеть, говорит, что будет не больно.
— Доктор иногда делает больно, чтобы потом было хорошо. Так и здесь. Но не больно, а, может быть, непонятно. Никто никого не будет высылать, никто никого не будет убивать...
— Не хватало еще! Но зачем тогда это все? Полуостров — очень многонациональная территория...
— А где мононациональная?
— Но Крым особенно...
— Ничего не «особенно»! Русские, украинцы, татары, пять процентов остальных. Или если у нас здесь живет два японца — можно их народом считать? Есть три этнические группы, которые преобладают.
— Но почему у одной из них, не самой многочисленной, кстати, должно быть право на национальное самоопределение?
— Если бы нас было не 300 тысяч, а три тысячи, как тех же караимов, мы бы тоже имели право на самоопределение на этой земле. Потому что другой нет. Вот если бы караимы сказали, мы хотим на территории этого района или сельсовета создать национальную автономию, я бы их тремя руками поддерживал. Это их право. Я не могу у них его отнять.
* * *
— Вам не кажется, что все эти национальные темы используются не в лучших целях?
— Не может быть жизни без политических проблем. Есть народ, который не имеет своей территории. Наши права не обозначены.
— У нас в паспорте нет национальности.
— Но в самосознании есть. У американцев тоже нет графы национальности в паспорте.
— У них и паспортов нет.
— Но все они знают, откуда произошли. Это от самосознания зависит.
— Вы все-таки считаете, что эта тема всегда будет присутствовать?
— Может быть, со временем, и не будет. Когда мы отстоим свои права.
Еще мы поговорили немного о влиянии языков на ментальность и о об их взаимопроникновении. Мне показалось, что уважаемый Ильми не растрогался, когда узнал, что моя родина — Тургеневка Бахчисарайского района. Он сказал, что в Тургеневке родилась его бабушка. Я поправила, что бабушка его, вероятно, родилась в Тиберти, так это село называлось раньше. И вновь его не растрогала моя осведомленность. И мы поискали тюркские корни этого названия и пришли к общему мнению, что означает оно «Богом данная».
И все было хорошо. Но долго потом не давало покоя ощущение... не знаю, как его определить. Что-то такое было в красивых крыжовенных глазах моего собеседника, что не позволяло мне назвать эту беседу разговором начистоту. Как-то мы не совпадали. Он — мужчина, мусульманин, госчиновник. Я — женщина, православная, журналист. Так мало общего... Разве что родина его бабушки — и моя. Но — она в Тиберти, а я в Тургеневке родились. Совсем ничего общего? Обидно.
Наталья АСТАХОВА