Евгений САБУРОВ: ПОЭТЫ, КАК ПОКАЗЫВАЕТ ИСТОРИЯ, ОЧЕНЬ ЧАСТО ЗАНИМАЛИ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДОЛЖНОСТИ
- Подробности
- Категория: Сабуров Евгений Федорович — досье
- Опубликовано 18.05.2019 08:55
- Автор: Super User
- Просмотров: 194
(Газета «Сегодня» от 3 апреля 1994 года)
Сабуров Евгений Федорович. Русский поэт. Был первым заместителем председателя правительства РФ — министром экономики. До последнего времени возглавлял Центр исследований социальных технологий при правительстве. Приглашен Президентом Республики Крым на пост главы правительства.
— Как вы оцениваете результаты референдума в Крыму?
— Наверное, не было человека, который сомневался бы в результатах опроса. Прежде всего, потому, что вынесенное на обсуждение вопросы — не абстрактные вещи для живущих в Крыму.
Если касаться вопроса о двойном гражданстве, то приблизительно полмиллиона человек, даже больше, фактически и сейчас имеют это двойное гражданство. Все это делается полулегально. А люди не получают от этого удовольствия. Простой человек, в сущности, очень законопослушен. Поэтому это не было вопросом о введении чего-то нового, а лишь легализация существующего положения. К примеру, нефтяники Тюмени — украинцы, которые якобы потеряли паспорта и взяли другие...
Родственников в Украине у русских столько же, сколько в России у украинцев. И это огромная масса людей, которые, может быть, состарившись, поедут к своим детям. Когда мне приходится по законам Москвы — есть и такие законы — регистрировать свою мать как иностранку, то я, естественно, на это не иду. Я не зарегистрировал свою мать как иностранку. Просто привез ее к себе после операции. Реализация положения о двойном гражданстве — просто вопрос человеколюбия. Если какие-то политические деятели делают его предметом своих игр, пусть это остается на их совести.
Что касается вопроса о договорных отношениях, то в нем тоже нет ничего странного. Он не разрушает государство, как мы видели на примере России и Татарии, а снимает напряжение и позволяет нормально жить и решать свои дела. Закон Украины о статусе Крыма фактически является основой этого будущего договора. И, кроме того, на 1994 год заключен договор между Украиной и Крымом о мерах по бюджетному и налоговому регулированию. То есть этот вопрос фиксирует опять-таки фактическое положение вещей.
Наконец, третий вопрос, который не вызывал, по-моему, возражений ни у кого абсолютно: законодательная база реформ всегда отстает от необходимости реальных действий. На примере русского парламента мы видим, что даже указное право, которым располагает сегодня российский президент, все равно не позволяет создавать законодательную базу с необходимой для реформ быстротой.
Думаю, что постановка этих разумных вопросов, которые просто легализуют реальную ситуацию, — шаг в сторону правового государства. И должен быть воспринят всеми сторонами как положительное явление, получившее одобрение народа.
— Если позволите, вопрос о новом парламенте Крыма. Многие центристы, лидер Партии поддержки Республики Крым господин Комов, например, высказывают опасение по поводу того, что ожидаемое большинство депутатов крайне радикально настроено. Не разделяете ли и вы эти опасения?
— Нет ни одного парламента, который был бы легок и приятен для исполнительной власти. Если в крымском парламенте будет какое-то количество радикально настроенных людей, то, во-первых, я хочу посмотреть на них через три-четыре месяца. Как правило, радикализм значительно уменьшается с течением времени. А, во-вторых, из этого не следует, что кто-то решил двинуться в радикальную сторону. Народ всегда жаждет стабильности, терпеть не может политики и хочет, чтобы его вообще оставили в покое. И нужно призадуматься тем, кто осуществлял действия, которые делают людей радикалами.
— А какая сейчас средняя зарплата в Крыму?
— Я не буду называть никаких цифр, поскольку статистика даже в России всегда нам казалась ужасной. Но то, с чем я столкнулся в Крыму, выходит за рамки разумного. Фактически нет статистики по частным структурам. Как в таких условиях можно говорить о средней зарплате или еще о чем-то? Это жуткая путаница.
— А на госпредприятиях?
— То же. О чем может идти речь — о кассовом исполнении или о записанных окладах? К тому же в Крыму четверть населения — пенсионеры. И надо говорить не о статистике окладов, а о статистике доходов.
Я обязуюсь приложить все усилия для того, чтобы привести эту статистику хоть в сколь-нибудь божеский вид. И тогда буду публиковать все цифры.
Больше всего меня сейчас интересует мониторинг по ценам. В России мы, слава Богу, добились того, что каждую неделю нам приносят справочники, где есть сведения о всех точках, которые дают репрезентативную картину роста цен по различным составляющим. На такой маленькой территории, как Крым, этого нет.
— Кроме приведения статистики в порядок, что вы еще намерены делать на посту вице-премьера?
— Я пришел не на пустое место. До меня были довольно интересные наработки. Я видел 16 программ, правда, ни одна из них не была достаточно технологична. То есть, осуществить ее было нельзя, это были просто «мысли по поезду». Но мысли довольно интересные. Ведь, в сущности, в такой ситуации придумать что-то радикально новое невозможно. Все жаждали видеть Крым банковской республикой. Но как это конкретно осуществлять, было фактически неясно.
В чем тут заманчивость? Пятнадцать мягких валют, которые остались на развалинах Советского Союза, затрудняют платежи, нормальную экономическую жизнь. Не прочищены финансовые трубы. Поэтому существование некоей территории, где рас положены банки, взявшее на себя работу с этими валютами, — вещь крайне привлекательная. Если при этом возникнет поливалютный режим с привлечением тяжелые валют, это принесет пользу и банкам, которые сюда придут, и самой территории.
— Почему именно Крым может стать таким «райским» местом?
— У уже существующих подобных центров есть общие геополитические приметы, вплоть до существования рядом курортной зоны. Крым так похож на них, что такие предложения напрашиваются сами собой. Здесь есть очень много необходимого, но многое нужно создавать. Такие зоны — не только сильные кредитные учреждения, а связь между валютами и странами...
— Вы имеете в виду оффшорные зоны?
— Оффшор каким-то должен быть. Надо выводить банки со своей материнской территории. Но это общие слова. Ведь все эти зоны разные. А что касается Республиканского банка Крыма, его роль должна несколько меняться. Он не становится Центробанком, поскольку не эмитирует собственную валюту. И такой задачи нет, она ставиться не может. Но у него появляются сходные функции в том, что касается лицензирования деятельности иностранных банков. Это расходится с существующим законодательством, надо искать компромиссы.
Но банковское дело — не единственное, что нужно Крыму. Полуостров — чрезвычайно интересная территория, на которой сосредоточены сверхвысокие технологии. Это удивительно для тех, кто знает Крым лишь по Черному морю и пляжам. Тем не менее, здесь есть высококвалифицированная рабочая сила, вряд ли имеющая аналоги в бывшем СССР, включая Прибалтику. Назовите мне хоть один русский завод, которым имеет заказы Восточной Европы на свою продукцию до 2000 года и делает не гвозди, а нефтеналивные танкеры. В Крыму такой завод есть. Мы все смеемся над нашей электроникой, но крымская электроника, к моему собственному удивлению, имеет сбыт! Сейчас нужно что-то делать, потому что действующее законодательство поставило предприятия с такими заказами на грань катастрофы. Поскольку невыгоден экспорт из-за обязательной 50-процентной продажи валютной выручки по курсу, в 4 раза ниже реального. Это не может относиться к разумной экономической политике.
Кроме того, Крым является поставщиком сельхозпродукции для российского Севера. И здесь возникают проблемы проплат, развязать которые действительно могут только банки. А это элитная продукция, которую производят вовсе не полуразоренные российские колхозы, а мощные предприятия, заводы на земле. И кстати нужен особый подход к приватизации. Разрушать эти чудеса нельзя.
Потом Крым — это порты, аэродромы, которых очень много. О существовании некоторых из них я, житель Крыма, просто не подозревал. Водоизмещение кораблей, которые эти порты могут принимать, мощности портовых сооружений, накопительные мощности — все это очень серьезно. Естественно, что Россия могла бы увеличить свой экспорт, если бы прокачивала его через крымские порты. Это возможно. Но что-то, правда, надо делать с таможенным режимом. А это деньги в бюджет Крыма и снятие головной боли с Украины: уменьшение дотаций и т. д.
— Насколько серьезны разговоры о возможном вхождении Крыма в рублевую зону?
— Если вы говорите о наличном обороте, то на самом деле в Крыму уже существует режим, по крайней мере, трех валют: карбованца, рубля и доллара. Если говорить о безналичном обороте, то необходимо отказывать различного рода валютные счета на предприятиях этой зоны, иначе российские доллары будут в швейцарских банках, крымские рубли — в российских. Если вы говорите о некоторые кредитных линиях российского Центробанка Крыму, то спросите об этом у Геращенко, а не у меня. Если нам дадут легкие кредиты, как это обычно делается для своих, то никто из нас отказываться не станет. И украинское руководство тоже будет этому радо. Но я в это не верю.
— Вы видите развитие Крыма по типу свободной зоны или как части экономики Украины?
— Крым не станет отделяться от Украины, если Киев будет вести разумную политику. Я вам назвал сейчас перечень мер, которые поставили Крым на грань выживания. Пенсионер в Крыму может позволить себе молоко и хлеб, но сметану купить не может. На самом деле зарплаты колеблются в размерах 5—10 долларов в месяц. Вопрос уже не о политике, а о том, чтобы нам просто дали возможность жить. Если украинское руководство изменит свою политику, то нам не надо будет ничего особого выдумывать. А поскольку это нереально, в ближайшее время, по крайней мере, мы действительно хотим особого экономического режима. Мы хотим исполнения закона Украины о разграничении полномочий, где написано о полной экономической самостоятельности Крыма, вплоть до заключения международных договоров.
— На чьи инвестиции вы рассчитываете в первую очередь?
— Я думаю, что вопрос об инвестициях в условиях такой инфляции почти исключен. Необходимо придумать некоторые экзотические способы обеспечения возможностей инвестирования. Думаю, такое возможно. Если бы украинское руководство стабилизировало свою валюту, мы были бы крайне рады. Но ожидать этого трудно. Мы, конечно, будем искать возможности привлечения инвестиций как внутренних, так и внешних и не закрыты ни для одной страны, которая захочет это сделать.
Если же говорить реально, то думаю, что возможность российских инвестиций довольно высока. Но это, как показывает практика, не единственная страна. Пока же нас инвестирует Турция, которая гарантирует вклады на государственном уровне.
— У вас достаточно дружеские отношения с членами российского правительства? Будут они вам помогать?
— Мы знаем друг друга и относимся друг к другу с большой симпатией. Но вот одного американского избирателя как-то спросили: «Если Дунакис станет президентом Америки, будет ли он помогать Греции?» Он ответил: «Да ни в коем случае».
Надо различать личные отношения между людьми и государственные интересы. Насколько российское правительство будет помогать Крыму — посмотрим! Мы от такой помощи отказываться не будем, мы ее очень хотим. Действительно есть исторические связи: культурные, экономические. Но я больше рассчитываю на то, что и России, и Украине экономически выгоден благополучный Крым.
— Вы собираетесь привлечь в свою команду кого-нибудь из российских политиков?
— Из политиков — никого. А вот из специалистов-экономистов — да, но вряд ли вам эти имена что-нибудь скажут. Я всегда был сторонником продвижения молодых честолюбивых людей. И в свое время привел в российское правительство многих, кто сделал себе имя: Сергей Глазьев, Володя Лопухин и другие. Здесь тоже появятся неизвестные имена, потому что тех уже не заманишь. Все они из российской экономической науки, слабо востребованной, но очень квалифицированной.
Я считаю, что привлекать профессионалов совершенно необходимо. В профессиональные качества входят и такие, как знание обстановки, знание конкретных людей, знание конкретных интересов. Поэтому, безусловно, подавляющим большинством руководителей Крыма должны быть люди из Крыма. Но нам досталось очень тяжелое имперское наследие. Все более или менее приличные силы из провинции высасывала Москва. Если вы посмотрите на то, что происходит в экономической науке в Москве, я уже неоднократно говорил об этом: Ясин — из Одессы, Явлинский — из Львова, Белкин — из Харькова и т.д., вы увидите: как что-нибудь более-менее приличное появлялось в провинции, так сразу человек перемещался в Москву. Поэтому эти высосанные соки надо возвращать сейчас назад. Я столкнулся с тем, что ко мне приходят люди родом из Крыма, очень тесно связанные с ним. В свое время они маханули в Москву. Так же, как и я. И вот сейчас, после разрушения такой ненужной централизации, они ощущают необходимость вернуться. Это явление, на мой взгляд, надо приветствовать. Мне кажется, что здесь как раз сосредоточен огромный интеллектуальный потенциал для Украины. Если бы Украина сейчас начала призывать под свои знамена украинцев, живущих в России, то она бы очень сильно выиграла.
— Для этого нужны, на наш взгляд, несколько иная политика, несколько иная мотивация. Т.е. любая национальная идея, которая провозглашается и работает сейчас в Украине, одна, сама по себе, оказалась совершенно непривлекательной не только для московской, но и для украинской интеллигенции.
— Но это вопрос о курице и яйце. Я тут не со всем согласен. Но в каком-то смысле для меня этот вопрос состоит еще и в том, что, приехав, эти люди изменят ситуацию. Это все-таки действительно интеллектуальная элита.
— Но они не украинцы.
— Это другой вопрос, это спор, что такое украинец. Мы переходим в другую плоскость, в которой я совсем не хотел бы разговаривать. Существует много людей такого рода, и на месте Украины я бы изо всех сил считал их украинцами. Это сильно помогло бы стране, мне так кажется.
— Что для вас Крым — просто полигон для отработки неких механизмов, как Нижний Новгород для Григория Явлинского?
— У меня большой опыт работы с российскими регионами, но это не значит, что мне нужно туда ехать. Это вопрос консультаций, вопрос выработки рекомендаций. И, конечно, же, я сюда приехал не как гастролер.
— Ваша цель — попытаться сделать из Крыма жемчужину Средиземноморья?
— Чуда не будет. Я не ставлю себе нереальных целей. Я прекрасно понимаю, что если это и будет банковская республика, то это будет не Швейцария. Далеко не Швейцария.
— Но понятие «чуда» тоже относительно.
— Да. Если удастся сдержать развал и обеспечить более или менее сносное существование жителям в тех условиях, которые были заданы с самого начала, я буду считать это большой удачей.
— Как ваши грандиозные планы относительно Крыма и экономики вообще сочетаются с вашим творчеством? Вы же поэт...
— Меня спрашивают: каким образом вы, человек пишущий, идете на всякие государственные должности и т.д... И вообще всякие благоглупости насчет склада мышления — поэтический, творческий и прочее. Но понятия «поэт» и «поэтичный» или «поэтический» — совершенно разные вещи. Поэт — как правило, человек, далеко не поэтичный а обиходном понимании этого слова.
— Образ Ленского?
— Образ Ленского на совести Пушкина. А вообще все-таки это, на мой взгляд, некая пародия, хотя написанная с огромной любовью. Скажу следующее. Надо очень внимательно посмотреть, что есть вообще мышление поэта. Оно совершенно не такое, как считает обыватель. Это мышление чрезвычайно жесткое, чрезвычайно конкретное, направленное на отдельно взятые явления и вещи. Поэт никогда не пишет о птицах, он пишет о ссоре воробьев на карнизе. Поэты, как нам показывает история, очень часто занимали государственные должности. И если вспомнить легендарного Бабура, который создал империю великих моголов и был, в общем-то, великим поэтом...
— Можно вспомнить и Мао Цзэдуна...
— Давайте договоримся, я сразу, что мы говорим о хороших поэтах, а не о дилетантах, пописывающих стихи на государственных должностях. Это совершенно разные вещи. Когда человек делает государственную карьеру, а при этом он еще пописывает стихи или чего-то подрисовывает, музицирует, это совершенно другая ситуация, это можно измерять степенью интеллигентности, но это не поэты. И, насколько я знаю, они никогда и не претендовали на то, чтобы быть поэтами. Что же касается настоящих поэтов, то они очень часто занимали государственные должности. Это было скорее правило, чем исключение. Конечно же, все знают о Гете — премьер-министре, все знают о Державине, министре и губернаторе... Тютчев, Вяземский занимали довольно крупные государственные должности. На Западе Клодель был министром, Сен-Жан Перс находился на дипломатической работе всю жизнь. У нас 70 лет поэты были в жесткой оппозиции к правительству, в фашистской Германии то же самое было...
— Были же официально признанные поэты?
— Это не поэты. Советские поэты — это особая категория, к поэзии это не имеет отношения. Этакое домашнее животное при политбюро: кошечка, а, может быть, собачка, которая немножко лает. А так это довольно нормальная ситуация, которая никогда не вызывала ни у кого никаких удивлений. Я был удивлен, когда Кублановский написал, что Сабуров полез совершенно в ужасную сферу, но, слава Богу, ненадолго, что Сабуров поэт все-таки, а не государственный деятель, мол, куда это его занесло. Я не знаю, что он имел в виду, но пусть он сказал бы это, например, Тютчеву... Это действительно достаточно сходные типы мышлений и, в сущности, достаточно помогающие друг другу. Что касается прозаиков — это совершенно другой вопрос. Прозой заниматься, находясь на государственной должности, невозможно. Физически. Проза требует времени и отключения от всех проблем. Проза для меня кончилась, как только я принял предложение в свое время на зам. министра образования, это была первая моя такая должность. И тут же вся моя проза на этом деле прекратилась. А вот стихи продолжаются.
— Это равно относится ко всем поэтическим школам?
— Интересная мысль. Я даже не задумывался над этим, но после того, как вы меня спросили, обратил внимание: нечто тут есть. Дело в том, что в истории поэзии существовали всего-навсего два направления, школ-то много. Есть поэты, которых больше интересует связь между двумя соседними словами, а есть поэты, которых больше интересует связь между мыслью и словом. Вот поэты, которых интересует больше связь между мыслью и словом, они «самовыражаются», это довольно распространенный термин, который у поэтов другого направления вызывает просто гнев. И хотя, например, Пастернак про себя говорил, что он не самовыражается, не отражает, не выражает, он как раз относится к тому типу поэтов, которых больше интересует связь между мыслью и словом, которые самовыражаясь, таким образом, что-то хотят донести до людей. И, как правило, их называют романтиками, можно их назвать авангардом. Такое направление дало довольно много гениальных поэтов. И оно направлено на коммуникативность поэзии.
— Получается, что концептуалисты — продолжение этой традиции?
— С концептуалистами очень сложно. Концептуализм — это скорее не направление в поэзии, а технический прием, который может одинаково использоваться людьми совершенно разных направлений. Безусловно, отец нашего концептуализма Некрасов не относится к этому направлению, как для меня теперь стало ясно, я много ошибался на этот счет.
— А сам-то он не ошибался?
— Ну, это надо спросить у него, я говорю о своем взгляде. А вот, что касается, например, его последователя Пригова, то действительно это эстрада, он говорит людям что-то, он хочет донести убедить их в чем-то. Это романтическое направление.
Что же касается другого направления, то здесь задача что-то построить, сделать что-то отдельное для себя, чтобы на это можно было посмотреть, понюхать, огладить, т.е. это создание некоего мира. Такого рода поэты работают с любым подручным материалом и не забегают вперед времени, и поэтому правильное название их все-таки было бы модерн, современность. Их часто называют совершенно неправильно реалистами. Я, в общем, просто не понимаю смысла этого слова. Говорят: романтики — реалисты. А правильно будет сказать авангард и модерн. Если говорить о людях, занимавших государственные должности, то, как правило, это были именно поэты второго направления.
У романтиков-авангардистов все по-другому. Это обязательно поза, обязательно некое забегание вперед, обязательно непонятность какая-то...
— Что называется, поэт опередил свое время?
— Да, это, кстати говоря, иногда, правда. Для таких поэтов это характерно, они действительно завоевывают новые территории, они оставляют после себя массу новых технических приемов.
— Например, Хлебников?
— Хлебников — пример гениального романтика, гениального авангардиста. Безусловно, одного из лучших русских поэтов. Т.е. вопрос: лучше — хуже, он лежит в другой плоскости. Согласен. Хлебникова трудно представить себе на государственной службе. Хотя он был председателем земного шара. Да, действительно такая разница по направлениям в этом вопросе есть. Я, безусловно, отношусь к группе модерна отнюдь не как к группе авангарда. Хотя модерн — это не консерватизм. Очень часто консерваторы, или, как называл их Тынянов, архаики, относятся скорее к группе романтиков-авангардистов. Это выход из времени, он для чего-то нужен, для каких-то там слов... Что касается модерна, то иногда он, на неискушенный взгляд советского обывателя, выглядит довольно авангардно, но дело в том, что это авангард, как правило, освоенный. Уже взятый в качестве приема.
Сейчас идет много разговоров о «постмодернизме». Это культурологический термин, который, на мой взгляд, родился от совершенной растерянности культурологов и невозможности приложить к чему-то свои силы и выдать что-то сенсационное. Никакой крупной идеи за этим термином не стоит. Есть желание, а столько времени ничего интересного не придумали. Когда поэты-модернисты начали осваивать достижения авангарда XX века, то их поэзия, которая, в сущности, продолжает оставаться абсолютно модернистской, абсолютно современной, абсолютно реалистичной, основанной на работе со словом, их поэзия стала выглядеть чрезвычайно экзотичной для обывателя. Он стал думать: это что-то новое, это какое-то другое направление, давайте придумаем ему какое-то название. Я совершенно согласен с Набоковым, что эти паразиты, я имею в виду культурологов, понимают в поэзии меньше, чем какая-нибудь тетя Маня. И уж точно меньше, чем какой-нибудь восьмиклассник.
— В свое время вы говорили, что для вас поэзия на несколько порядков больше, чем экономика, что вы в первую очередь себя считаете поэтом, во вторую — поэтом и только в пятую — экономистом.
— Это касается моего строения личности. Я пишу непонятно, с какого возраста, никто из моих родственников даже не может мне точно сказать, когда же что-то появилось, но в шесть лет уже что-то было. И мыслю так всю жизнь. Что касается экономики, то я занялся ею в уже более позднем возрасте, пройдя через математику, конечно же в моей внутренней жизни она никогда не занимала и не будет занимать такого места, как поэзия. Экономика это очень интересная вещь, особенно сейчас. Не думаю, что если бы я жил в другое время, то, наверное, занимался бы чем-то другим. Но поэзией бы занимался в любом случае.
Вообще экономист — не призвание с колыбели, не какой-то талант или что-нибудь в этом роде. Это одно из человеческих занятий, чрезвычайно полезное, в настоящее время, считаю, самое важное и самое интересное занятие. Но так же, как и кинорежиссер, это на нечто, заложенное в человеке с рождения. Вот кинорежиссер: человек, который пошел в историю, которому действительно очень интересно искусство, но у которого ничего не вышло в древних видах искусства — поэзия, живопись, музыка. Он может стать гениальным режиссером.
— Кинорежиссером или режиссером вообще?
— Ну, наверное, и театральные тоже. Вообще эта сфера для меня закрыта. Но для меня важен пример Параджанова — неудавшийся художник, который стал гениальным режиссером. Поэзия относится к очень древние видам искусства, там другое. Там человек должен родиться. Но дело в том, что он может родиться, но поэтом не стать, потому что это требует очень много труда, работы, внутренней дисциплины. Не жизненной дисциплины, а именно внутренней дисциплины, которая отчасти состоит и в распускании себя внутреннем, но подконтрольном, чтобы потом это все можно было зафиксировать.
— Считается, что настоящий поэт — тот, который печатается, не нуждаясь в аудитории. Есть ли какая-то разница между двумя «партиями» поэзии?
— Да здесь разница колоссальная. Дело в том, что поэт, который относится к авангардно-романтическому направлению, не может существовать без аудитории. Я помню, как Дима Пригов говорил мне, когда мы отдыхали в Крыму, что в гробу он видел все, что будет после смерти, ему сейчас нужна аудитория, ему нужно говорить с людьми. Для меня это было удивительно, я совершенно не понимал эту мотивацию.
— То есть вам совершенно все равно, печатаются ли те вещи, которые вы пишете?
— Абсолютно все равно. Поэтому мои вещи появляются я в печати или где-нибудь только тогда, когда мои друзья выдернут у меня что-нибудь и куда-нибудь сами понесут и что-нибудь напечатают. Я никаких шагов никогда в жизни не предпринимал по этому поводу. Поэтому публикации у меня очень внезапные, появляются в странных местах: в «Театральной жизни», в «Сельской молодежи».
— Это не из-за принадлежности к «андерграунду»?
— Абсолютно. Известно, у Тютчева вышла одна книжка при жизни, которую сделал его зять. Он ее ему прислал, а Тютчев ее даже не разрезал.
— Подавляющее число людей, с которыми он общался в силу государственных и светских обязанностей, не знали, что он стихи пишет.
— Так у меня то же самое. Сейчас, может быть, благодаря этому интервью кто-то узнает это, но должен вам сказать: эти люди не читают. Может, удивятся, но забудут через полчаса. Они же просто не читают ничего. Я это не в осуждение говорю, это другая структура жизни, потом еще советское воспитание, которое «приучило относиться к стихам как к развлечению для дам. Александр Сергеевич писал в свое время, что женщины вообще не в состоянии понимать стихи; их понимание стихов отличается от понимания стихов поэтом.
— А Ахматова?
— Вы об антиженском высказывании Пушкина?
— В смысле понимания стихов.
— Ну конечно он был не прав. Я не разделяю его мнения. Хотя какая-то доля правды, кажется, в этом высказывании есть. Но я очень боюсь раздражить женщин, я их очень люблю. Должен вам сказать следующее: никакой поэзии внутри себя нет, поэзия внутри себя — это у девочки восемнадцати пет, которая порхает и влюблена. Задача поэта такого склада, как я, состоит в том, чтобы написать стихотворение. Когда стихотворение написано, конструкция создана, что-то сделано, выполнена совершенно прикладная задача. Как в мандельштамовском «Твердыня Норт-Дама»:
Как созерцая твои чудовищные ребра
И думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам.
Вот построил архитектор Норт-Дам. Все, он сделал свое дело. Поэт написал стихотворение,— он выполнил совершенно законченный цикл работ.
— Значит, издание не есть его работа?
— Это уже не его работа. Для романтика важно поговорить с людьми, внушить им что-то, но это уже к поэзии отношения не имеет. Работа поэта кончается, когда он стихотворение написал. Все, больше ничего не существует. Это его конечный продукт. А, как нас учил Абалкин, надо судить по конечному продукту.
Андрей ЛЕКАНТ,
Михаил ЛЕОНТЬЕВ